С самого начала НАТО ставила перед собой задачу развивать возможности союзников также на коллективной основе, постепенно превратив этот принцип в полноценную оперативную доктрину посредством концепции оперативной совместимости. Согласно определению самого Альянса, силы различных стран должны быть способны действовать совместно «согласованно, результативно и эффективно», используя общие доктрины, процедуры, инфраструктуру и базы.
Суверенитет является одной из фундаментальных прерогатив государства. Государственное образование должно быть способно контролировать собственную территорию и обладать законной монополией на применение силы. Эта задача осуществляется главным образом посредством двух инструментов: сил полиции, отвечающих за внутреннюю безопасность, и вооружённых сил, призванных прежде всего обеспечивать защиту государства от внешних угроз.
В каждом государстве политика в области безопасности и обороны представляет собой одну из основных функций государственного аппарата и предполагает более или менее значительную долю национальных расходов. Некоторые страны, прежде всего великие и средние державы, развили дополнительную способность, выходящую за рамки простой защиты национальной территории, — проецирование силы. Благодаря этой способности государство может задействовать свой военный потенциал даже на значительном удалении от собственных границ.
Окончание Второй мировой войны наложило на некоторые государства, такие как Япония, существенные ограничения на развитие и применение военного инструментария. Эти ограничения с течением времени постепенно переосмысливались или смягчались, в том числе в зависимости от геополитических изменений и потребностей союзов. Однако в целом не все государства в одинаковой степени развивали свои возможности в области проецирования силы и обороны.
Создание НАТО, кроме того, позволило её членам распределить определённые возможности внутри Альянса, избавив каждое отдельное государство от необходимости самостоятельно развивать весь спектр военных инструментов, необходимых для собственной обороны. Союзники действительно могут рассчитывать на коллективное сдерживание и совместно используемые возможности: особым примером является механизм ядерного обмена, в котором участвуют также такие страны, как Германия и Италия.
Возникновение крупных военных альянсов, таких как НАТО и, в прошлом, Организация Варшавского договора, также поставило фундаментальный вопрос: должна ли оборона оставаться исключительно индивидуальной или она может быть организована на коллективной основе? Статья 51 Устава Организации Объединённых Наций прямо признаёт неотъемлемое право государств на индивидуальную или коллективную самооборону в случае вооружённого нападения. Европейский союз также не исключает коллективного применения военного инструментария за пределами собственной территории: статья 42 Договора о Европейском союзе предусматривает использование гражданских и военных возможностей во внешних миссиях по поддержанию мира, предотвращению конфликтов и укреплению международной безопасности.
НАТО, в свою очередь, в статье 3 Договора устанавливает, что союзники должны продолжать развивать «индивидуально и совместно» собственную способность противостоять вооружённому нападению. Таким образом, с момента своего основания Альянс ориентировался на двойное развитие — национальное и коллективное, одновременно стремясь обеспечить совместимость и возможность интеграции военных инструментов различных государств-членов.
С самого начала НАТО ставила перед собой задачу развивать возможности союзников также на коллективной основе, постепенно превратив этот принцип в полноценную оперативную доктрину посредством концепции оперативной совместимости. Согласно определению самого Альянса, силы различных стран должны быть способны действовать совместно «согласованно, результативно и эффективно», используя общие доктрины, процедуры, инфраструктуру и базы.
Со временем оперативная совместимость стала одним из ключевых элементов эффективности Альянса. По мере постепенного расширения НАТО в её состав вошли также государства бывшего Варшавского договора, такие как Польша, Венгрия, Румыния и Болгария, а позднее — три бывшие советские прибалтийские республики: Эстония, Латвия и Литва. Многие из этих стран по-прежнему располагали значительными объёмами техники советского происхождения, а их военные структуры были привычны к действиям в соответствии с доктринами, существенно отличавшимися от западных. В том числе по этой причине НАТО уже разработала разветвлённую систему обеспечения оперативной совместимости посредством стандартизации.
Альянс развивал эту концепцию через соглашения НАТО по стандартизации — STANAG. Стандартизация охватывает чрезвычайно конкретные аспекты: от калибра боеприпасов до средств связи, от терминологии до оперативных и логистических процедур. Цель состоит не обязательно в том, чтобы оснастить все армии одинаковыми системами вооружения, а в том, чтобы техника и подразделения, принадлежащие разным странам, могли взаимодействовать, снабжаться и действовать совместно.
НАТО не ограничивала свою политику стандартизации исключительно аспектами, непосредственно связанными с оперативной деятельностью, но также работала над гармонизацией стратегий, доктрин, а также общих и национальных структур командования. Поскольку этот процесс развивался главным образом в период холодной войны, как оперативная стандартизация, так и организация командных структур в качестве основной точки отсчёта ориентировались на американскую модель.
Центральная роль Соединённых Штатов оставалась очевидной и в структуре командования Альянса. Наиболее показательный пример — должность Верховного главнокомандующего объединёнными вооружёнными силами НАТО в Европе, Supreme Allied Commander Europe, отвечающего за высшее командование операциями НАТО в Европе. Эта должность традиционно поручается американскому генералу, который одновременно возглавляет и американские вооружённые силы в Европе.
Европейский союз уже более двадцати лет работает над развитием общих инструментов в сфере безопасности и обороны, однако так и не пришёл к созданию полноценной автономной системы территориальной обороны. Уже в первые годы 2000-х годов были созданы европейские военные структуры и начаты совместные миссии, однако система по-прежнему в значительной степени опиралась на НАТО в вопросах коллективной обороны континента. С 2014 года эта дискуссия стала приобретать всё большее значение, прежде всего на фоне постепенного ухудшения отношений с Россией. После 2022 года процесс получил дополнительное ускорение, в то время как НАТО усилила своё присутствие на континенте и расширилась за счёт вступления Финляндии и Швеции.
Таким образом, общая политика безопасности и обороны существует уже давно. Чего по-прежнему не существует, так это полноценной общей европейской обороны, сопоставимой с той, которую обеспечивает НАТО или национальное государство. Одним из главных препятствий является именно механизм принятия решений: в сфере общей внешней политики и политики безопасности многие из наиболее важных решений требуют единогласия.
Это означает, что по наиболее чувствительным вопросам политики безопасности и обороны необходимо достигать соглашения между правительствами, интересы и восприятие угроз которых могут существенно различаться. Добиться согласия 27 государств по решениям, которые могут повлечь за собой огромные инвестиции, промышленную трансформацию и даже применение военной силы, непросто, и это легко может превратиться в политическую проблему.
В марте 2022 года Европейский совет утвердил «Стратегический компас» — план действий по укреплению политики безопасности и обороны ЕС к 2030 году. Среди поставленных целей предусмотрено создание потенциала быстрого развёртывания численностью до 5 000 военнослужащих, предназначенного прежде всего для оперативного реагирования на кризисы. Таким образом, речь идёт о важном инструменте, однако по своим масштабам и назначению он существенно отличается от сил, предназначенных для территориальной обороны всего Союза.
Возвращение Дональда Трампа в Белый дом и изменение подхода США к европейским союзникам придали этой дискуссии новую актуальность. Вашингтон настаивал на том, чтобы другие члены НАТО существенно увеличили свои военные расходы и взяли на себя большую долю затрат на европейскую оборону. Идея большей стратегической автономии Европы не нова, однако возможность сокращения американского участия превратила преимущественно теоретическую дискуссию в гораздо более конкретную проблему.
Особенно отчётливо этот вопрос проявился уже в 2022 году, когда масштабные поставки вооружений Украине существенно сократили запасы ряда европейских государств, выявив ограничения промышленной базы, которая не была организована таким образом, чтобы в течение длительного времени поддерживать темпы производства, необходимые для ведения высокоинтенсивного конвенционального конфликта.
Несмотря на общее признание необходимости укрепления европейских возможностей, между интересами отдельных стран по-прежнему сохраняются серьёзные различия. Международный институт стратегических исследований (International Institute for Strategic Studies) особо подчёркивает, что планирование и закупки в оборонном секторе всё ещё в значительной степени привязаны к национальным приоритетам, что ограничивает эффективность по-настоящему общей политики.
Вопрос военной поддержки Украины со стороны европейских стран способствовал дальнейшей поляризации общественного мнения на национальном уровне. При этом общество получило возможность увидеть как ограничения собственных национальных отраслей промышленности, так и риски, связанные с военным производством, как, например, в случае инцидента в августе 2026 года в Коллеферро, недалеко от Рима, когда произошёл взрыв на заводе по производству артиллерийских боеприпасов, работавшем на обеспечение военных поставок Украине.
Исходя из нынешней политической и военной ситуации, можно выделить четыре основных сценария будущего европейской обороны.
1. Согласно совместной декларации о сотрудничестве НАТО и ЕС, обе организации считают укрепление европейской обороны совместимым с сохранением Североатлантического альянса. Такой сценарий позволил бы европейским государствам постепенно увеличивать собственный военный вес, не отказываясь при этом от стандартизации, командных структур и процедур, уже разработанных НАТО. Если требование Соединённых Штатов о том, чтобы европейские союзники брали на себя большую ответственность, сохранится и при будущих американских администрациях, страны континента в любом случае будут вынуждены наращивать собственные промышленные возможности и в большей степени координировать инвестиции, которые до настоящего времени преимущественно осуществлялись на национальном уровне. На данный момент именно этот сценарий представляется наиболее близким к направлению, выбранному Европейским союзом, учитывая, что программы Readiness 2030 разрабатываются в координации с НАТО.
2. В случае если Соединённые Штаты решат существенно сократить свою роль, потребовав от европейских союзников непосредственно взять на себя ответственность за оборону континента, европейским членам НАТО пришлось бы осуществить военные инвестиции колоссального масштаба. По оценке IISS, замещение некоторых ключевых конвенциональных возможностей, которые сегодня обеспечиваются Соединёнными Штатами, потребовало бы совокупных инвестиций порядка 1 трлн долларов с учётом как первоначальных затрат на приобретение, так и расходов, связанных с жизненным циклом новых систем.
Среди основных вызовов была бы также необходимость заменить вклад, обеспечиваемый более чем 120 000 американских военнослужащих, учитываемых IISS на европейском театре, а также усилить воздушные и военно-морские возможности, разведку, логистику и структуры командования и управления.
Однако такой сценарий имел бы одно преимущество по сравнению с обороной, ограниченной исключительно рамками Европейского союза: он позволил бы сохранить полную интеграцию таких держав, как Великобритания и Турция. Первая располагает ядерным потенциалом сдерживания и значительными военными возможностями, тогда как вторая обладает одной из крупнейших армий Альянса и занимает стратегически важнейшее положение между Европой, Чёрным морем, Кавказом и Ближним Востоком.
3. В сценарии полного отсутствия НАТО политический и военный переход был бы ещё более масштабным. Кильский институт попытался оценить, какие возможности потребовались бы Европе для самостоятельного обеспечения собственной конвенциональной обороны от России. Согласно исследованию, понадобилось бы около 50 дополнительных бригад, что соответствует примерно 300 000 военнослужащих, а также около 1 400 танков и 2 000 боевых машин пехоты. Европейской промышленности, кроме того, пришлось бы существенно увеличить производство боеприпасов и беспилотных систем, доведя, согласно оценкам исследования, выпуск дальнобойных беспилотников примерно до 2 000 единиц в год.
Инвестиции такого масштаба неизбежно имели бы последствия не только в военной, но также в экономической и политической сферах. По мнению авторов исследования, европейские расходы на оборону должны были бы вырасти с нынешнего уровня до 3,5–4% ВВП, что потребовало бы дополнительно около 250 млрд евро ежегодно. Только для Германии это могло бы означать увеличение национального оборонного бюджета с нынешних 80 млрд до примерно 140 млрд евро в год.
Проблема личного состава также стала бы одной из ключевых. Увеличение численности вооружённых сил на сотни тысяч человек неизбежно вновь открыло бы во многих странах дискуссию о наборе военнослужащих, расширении резервов и, возможно, о восстановлении или расширении обязательной военной службы — со всеми политическими и социальными последствиями, которые повлёк бы за собой подобный выбор.
4. Наконец, наиболее радикальным был бы сценарий значительного ослабления или даже распада основных структур европейской политической и военной интеграции с возвращением к преобладающей роли отдельных национальных систем обороны. Однако с экономической и промышленной точки зрения такой вариант мог бы оказаться одним из наименее эффективных.
В этом случае количество систем вооружений увеличилось бы, а национальные отрасли промышленности получали бы более мелкие заказы, утрачивая часть преимуществ экономии от масштаба, обеспечиваемых совместными закупками. Военные возможности могли бы в большей степени концентрироваться на приоритетах отдельных государств, но одновременно их взаимная интеграция стала бы более сложной.
На практике страны Балтии могли бы сосредоточить значительную часть своих ресурсов на сдерживании России, тогда как другие государства могли бы придавать большее значение иным угрозам. Франция, например, могла бы отдавать приоритет ядерному сдерживанию, безопасности в Средиземноморье и защите собственных интересов и заморских территорий. Таким образом, была бы утрачена значительная часть того коллективного планирования, которое сегодня стремится объединить весьма различные национальные стратегические приоритеты.
Но во сколько такая трансформация могла бы обойтись европейским гражданам? На саммите в Гааге в 2025 году государства НАТО обязались к 2035 году довести совокупные инвестиции, связанные с обороной и безопасностью, до 5% ВВП. Из этой доли как минимум 3,5% должны направляться непосредственно на военные нужды, тогда как до 1,5% могут включать расходы на инфраструктуру, устойчивость, безопасность и укрепление промышленной базы.
Параллельно программа ReArm Europe/Readiness 2030 направлена на мобилизацию до 800 млрд евро дополнительного потенциала расходов. Часть ресурсов может быть обеспечена за счёт общих европейских инструментов, тогда как значительная доля будет зависеть от увеличения расходов отдельных государств.
Таким образом, проблема заключается в том, чтобы понять, откуда будут поступать эти ресурсы. Для стран с ограниченными бюджетными возможностями постоянное увеличение военных расходов может финансироваться за счёт роста государственного долга, новых поступлений либо иного распределения уже имеющихся ресурсов. Поэтому вопрос безопасности неизбежно начинает переплетаться с вопросом других приоритетов национальных бюджетов.
Таким образом, цифры показывают, что Европа располагает, по крайней мере потенциально, экономическими, промышленными и человеческими ресурсами, необходимыми для того, чтобы взять на себя значительно большую долю ответственности за собственную безопасность. Центральная проблема, по-видимому, заключается не только в том, сколько именно тратить, но и в том, через какую структуру преобразовать эти ресурсы в реальный военный потенциал: укрепляя европейскую опору НАТО, создавая НАТО, постепенно всё меньше зависящую от Соединённых Штатов, формируя полноценную оборону Европейского союза или возвращаясь к преимущественно национальным системам.
Таким образом, вопрос теперь заключается уже не только в том, способна ли Европа защищать себя самостоятельно, но и в том, какую Европу необходимо построить, чтобы она могла это делать.
Лара Балуриа · 15 окт. 2026 г.
